понедельник, 24 августа 2009 г.

КАК В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

Немногим больше года, как ушел из жизни Вячеслав Уткин, один из лучших в нашем крае баянистов, популярный и за пределами Красноярья музыкант, создатель и руководитель - душа ансамбля народной музыки “Русалия”. Выпускник Магнитогорского музыкального училища и Красноярской академии музыки, он единственный в Бородине, кто имел диплом концертного исполнителя. Как солирующий музыкант, аккомпаниатор и ансамблевик участвовал в многочисленных конкурсах, фестиваляж, концертах и в России ( в Красноярске, Абакане, Барнауле, Москве, Санкт-Петербурге и многих других городах), и за рубежом (во Франции, несколько раз – в Германии).

Говорить о Вячеславе в прошедшем времени, как о ком-то и о чем-то навсегда, невозвратимо ушедшем (из людской жизни, из реального мира) – занятие столь же нелепое, как говорить, допустим, о покинувшей нас раз и навсегда благодати музыки. Как о самом последнем в нашей земной жизни снеге, дожде, рассвете. То есть, и для меня и для немалого числа людей, Слава не только был, он есть и будет, покуда мы сами живы. Небольшого ростика, чернявый, с изрядно поредевшими в последние годы волосами, изящными усиками, чуточку и как-то очень обаятельно картавящий. Вечно куда-то мчащийся и всюду поспевающий, пританцовывающий от нетерпения заняться поскорее делом (каким угодно, но обязательно интересным, стоящим, и чтоб, как в омут, с головой). Не терпящий безделья и имитации труда, будь то столярное дело или музыка. (Его точеные столики и подставки для цветов, берестяные туески украшают квартиры многочисленных друзей и знакомцев, на инструментах, сработанных им играют музыканты, в деле его партитуры и творческие наработки.) Смеющийся заливисто, “полным ртом”. Живущий полной жизнью. Бурно и страстно. Как в последний раз. Таким он остается с нами.

БРЫЗГИ ШАМПАНСКОГО

Приходит как-то Слава с шампанским, с бутылем почти в половину своего роста.
Небольшой подарочек, - говорит, стаскивая пальто, – от почитателей, совсем небольшой, держи. Взваливаю “небольшой” подарок на плечо, несу на кухню.
Кто же шампанское пьет на кухне, деревня?
Я только откупорить, - отвечаю.
Кто же так шампанское открывает, село? Надо по гусарски. Не умеешь? Давай саблю! Как так нету? Ладно, сгодится тесак. Учись, как надо, пока батька живой!
С размаху бьет тесаком по горлышку. Вся кухня в шампанском, пузырится и пенится! Стою у зеркала, вынимаю осколки стекла из бороды, из-за шиворота... Слышу, смеется. Оборачиваюсь.
Ты чего?
Теперь-то я понимаю, что такое “бр-р-р-ызги шампанского”!
Идиот. Убийца. Месяц, как ремонт закончили...
Ползаем по полу, собираем стекло. Снова смеется. Оборачиваюсь.
Бутылка была нестандартная.
Сам ты нестандартный.
Ползаем дальше, сопим. Смеется.
И почему у тебя нет сабли?!
Все, ползать прекращаем. Теперь уже смеемся, сидя на полу, вместе .

НУ ЧТО Я ГОВОРИЛ?

На “больничном”. Лежу, гриппую. Температура адская, тошнит, вялость, из носа течет. Звонит телефон. Поднимаю трубку. Господи, только не это... не этот! Так ведь он! Славка! “Через пять минут буду у тебя!” У него гениальная, уникальная, феноменальная идея. Надо срочно обсудить! Никаких возражений! Смирно! Кр-р-р-у-гом! - “У тебя температура? А у меня идея, - что важнее? Подумаешь, температура, - нашел чем удивить. Я даже рад за тебя. У всех людей температура, пока они живы. Значит, ты человек, все еще живой человек Если не перестанешь отнекиваться. Все, мне некогда, сейчас буду. Ну что еще? Это не аргумент, у всех людей сопли. Ну все, пока”.

Обращаюсь к жене: - “Запирай ворота поскорее. Уткин идет!”. - “Поздно, уже пришел”. И уже с порога шумит, бурлит, клокочет, на ходу раздевается, по ходу все роняет, подбирает, снова роняет. Я ему: - “Слушай, дай умереть спокойно!” А он: - “Не дам. Ты рожден для жизни!” Так, кажется, и не поверил, что я болен. Ушел оскорбленный до глубины души, уязвленный в самое сердце: его не хотят выслушать! - “Улеглись, понимаешь, под одеяло. Долой одеяло, долой одеялопоклонничество! (Пытаясь вытряхнуть меня из постели.) Вставай и иди! Плохо ему! Мне будто хорошо. Короче, не хотите со мной общаться, и не надо, вот пойду сейчас от вас, и ногу нарочно сломаю!” Сказал это, кстати, смеясь. Пришел, смеясь и ушел, смеясь. А мы вдруг загрустили.

Утром следующего дня моя Татьяна встречается со Славой в больнице. И он ей издалека победно машет костылем: - “Ну что я говорил!” Как потом выяснилось, ногу он все-таки не сломал, но как-то сильно повредил. Не нарочно, понятное дело.

НЕНАВИЖУ КОШЕК !

Приходит как-то с хитрющей, заговорщеской улыбкой на лице. Стоит в прихожей, не раздевается, не проходит. С ноги на ногу переминается и чевой-то тихонько посмеивается, злодей. Все ясно, надо идти за каской и бронежилетом, - сейчас начнется! - “Приколоться хочешь?” - “Боже упаси!” Какое там. Поздно! “Прикол” - малюсенький собачонок - уже выпрыгнул из Славкиного кармана (кажется, даже из варежки)и вприпрыжку несется в сторону кухни. - “Что ты наделал?! У меня же коты!!!” Славка (меланхолично так, медленно стягивая ботинок, позевывая): - “Сколько их у тебя?” - “Двое. Семка и Дуська”. - “Ну для Ленки это семечки”. И только он это сказал – началось. Шум, гам, тарарам!.. Ну, в общем, снова “брызги шампанского”! Вбегаем на кухню. Тишина... и вроде как все в порядке... Оглядываемся. Ленка на месте и при деле: невинно помахивая хвостиком, поедает “Кити-кэт”. Кошка Дуська – на антресоли. Кот Семка – мирно покачивается на люстре. Тишь да гладь, семейная идиллия. Слава (глубокомысленно так, совсем даже не издевательски):
- “Слушай, а зачем тебе два таких мерзких чудовища? Вообще, что ты находишь хорошего в кошках?” Огрызаюсь: - “Очевидно, то же, что и ты в гнусных своих собаках!” Рассмеялся: - ”Тоже скажешь. Собаки, по крайней мере, по люстрам не лазят”. И подытожил: - “Ненавижу кошек!”


ТУМ-БАЛАЛАЙКА

Первый наш опыт совместной работы – попытка соединить еврейский мелос с русскими балалайками (т.е. со Славиным ансамблем “Русалия”). Долгое время результатом наших изнурительных репетиций была одна лишь “развесистая клюква”. Получалось и не по-еврейски, и не по-русски. По-тарабарски! Какая-то кабзонщина и бабкинщина, в общем, что-то непотребное. - “Слушай, Володь, я так скоро антисемитом стану! Что за чертова у вас музыка! Все вроде бы просто, бери ноты и играй себе, а играть-то невозмозможно! Чего вы между знаков сюда понапихали? Загадочную еврейскую душу? Как ее достать из нот?”
- “Если твои любимые учителя и музыканты от Бога, Мордухович с Юристом, не смогли объяснить, как объясню я, недоучка?” - “Володь (смеется), слышь, мы с тобой уже как настоящие евреи, вопросом на вопрос отвечаем. Прикидываешь?”

Через день у нас стало получаться. Ночной звонок: - “Есть идея!” И пошло-поехало. Репетиции допоздна. Ругань. Взаимные упреки. Взаимные комплименты, что еще хуже. Наконец, серьезное, “рабочее”взаимопонимание.

На собственную премьеру я чуть было не опоздал. Бес попутал. Кто-то позвонил: - ”Твой выход через три номера”. Только-только успеваю переодется и закурить сигарету – как уже раздаются первые такты “Тум-балалайки”. Все, вперед... И вдруг с ужасом обнаруживаю, что у моей партнерши Нади (мы пели дуэтом по принципу “вопрос-ответ”, - Славкина находка). Вижу, что у Нади на груди красуется изрядных размеров православный крест – в еврейской-то песне. Скандал! И Надя-то не рядом со мною – на другой стороне сцены! Оббегаю сцену, невидимый публике, прикрытый задником. Надя быстро прячет крест, и я со словами “Тум-бала” вылетаю к микрофону. В инструментальном “отыгрыше”, отдыхая от своего небывалого спринтерского достижения , “артистично” так, неспешно оборачиваюсь к музыкантам. Вижу, Уткин смеется, только что не падает со смеху.

После концерта Слава показывает “в лицах”, как все было. - “Когда Володька появился за кулисами, я подумал: - ”Уф-ф! Ну наконец-то! Профессионал хренов!” Потом он снова исчез. Все, нам каюк! Вдруг появляется опять, и тычет-тычет Надежде в грудь. Ну, думаю, если не я тебя убью, так Надеждин муж точно!” Я пытаюсь защищаться, кричу: - “Да не было этого, не было! Не трогал я ее!” Хохот стоит невообразимый. Только мы с Серегой, Надеждиным мужем не хохочем (я застенчиво улыбаюсь, Серега тоже... криво ухмыляемся). Уткин не унимается: - “И вот Володька в прыжке берет микрофон. И вместе с первыми звуками из его рта вырываются клубы дыма. Публика в отпаде. Давно в цирке не были!”

УНИКАЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ

Слава обладал редкостным умением разгадывать в людях нечто такое, о чем даже сами они не знали, не догадывались. Дар его, правда, носил узконаправленный характер. Он обнаруживал в людях сокровенное добро, то ли вовсе не обращая внимание на недоброе в том или ином человеке, то ли не придавая этому значения. Ни о ком, кажется, не слышал я из его уст дурных отзывов, разве что о клейменных негодяях. Все музыканты, в разное время игравшие с ним (и не игравшие – просто находящиеся в поле зрения), по его мнению, были не в разной степени одарены, а в разной степени выявлены, реализованы. Он говорил, что мастерства можно достичь усидчивостью (“задницей”, по его выражению”), но большая часть музыкантов – отнюдь не виртуозы, уже по определению, и “муштра” им может даже повредить. Им необходимо найти свое “место под солнцем”, не гнаться за кумирами, пытаясь к ним приблизится, тогда не будет причины разочаровываться и неизбежно опускаться. То есть, по Славкиной классификации, существуют просто музыканты и - гении. О своем коллеге Александре (Саньке) Чуринове он отзывался с неизменным восторгом, как-то даже преображаясь внешне, начинал сиять и лучиться. Для Саньки в его классификации было уготовано особое место: “не поддающийся классификации”! - “Саньку , как цыгана, учить – только портить.” - “У Саньки нет потолка!” - “Поразительное гармоническое чутье. Уникальная личность!” Дело не в том, что никому не завидуя, он очаровывался всяким сколько-нибудь значимым музыкантом. Нет, в оценках он был трезв. О некоторых из своих коллег он говорил с горечью: “Классный музыкант, но провинция его безнадежно испортила”. Или: “Женька – дьявольски одарен, но балбес, каких свет не видывал!”

Несколько лет подряд Слава занимался на дому с мальчиком, которому дорога в музшколу была заказана (что-то неладное со здоровьем). Слава давал ему практически полный курс ДМШ (исключая хоровое пение, разумеется). То, что он разглядел в хвором мальчишке - не просто начатки музыкальности, но будущего музыканта-профессионала – никакое не чудо, - “хищное”профессиональное чутье! Слава буквально набросился на бедного мальчонку, стал делать из него музыканта, и достиг немалого. Пусть меня простят педагоги ДМШ, но такого исполнительского уровня, как у Славиного ученика, на мой взгляд, за всю историю школы никто из ее учеников-пианистов не достигал. А ведь Слава не был пианистом, его инструмент, его специальность – баян!

Вспоминаю такой случай. Не для того, чтобы похвастаться своими достижениями, а для
того, чтобы порадовать нас, своих коллег, привел он к нам на репетицию своего воспитанника. Тот уверенно оттарабанил несколько фортепианных произведений Чайковского. Мы отметили – да, молодец, развит не по возрасту, правда, как и все нормальные мальчишки озорник великий: играет-то в основном не по нотам, а по памяти. Он тут же и поправился – сыграл по нотам. Слава с ним строг, но сдается нам – напускная это была строгость, он обожал своего ученика, любовался им: - “Не халтурь, начни с первой цифры!” И обращаясь к нам, с плохо скрываемым восторгом: - ” У него не только память уникальная! Знали б вы, какое у него чувство формы!” И тут пацан начинает играть собственные вариации Чайковского, даже немного импровизировать.

А когда зазвучали сложнейшие по фактуре регтаймы Скотта Джоплина, в кабинет тихонько вошла директор ДК Екатерина Сотникова: “Ребята, что здесь происходит? Вячеслав Евгеньевич, Слава, почему прятал от меня это юное дарование? Немедленно готовьте концертную программу!” И мы стали репетировать. Кроме соло, мальчик еще должен был играть со взрослыми музыкантами в ансамблях. Славы не стало. Что станется с мальчиком?

Слава, конечно, и себе знал цену. Последние годы, можно сказать, мучительно (“невидимые миру слезы”) искал... Как бы тут поточнее выразиться – да СЕБЯ он искал. Далеко еще не исчерпавшись в тех музыкально-сценических формах, которые он со своим ансамблем культивировал на протяжении многих лет, матерея и совершенствуясь, Слава почувствовал близящийся творческий кризис, за которым неизбежно приходит бесплодие. Как истинный художник он чувствовал, знал это. И пустился во все тяжкие? Нет. Не порывая с прошлым, замыслил и планомерно осуществлял сразу несколько экспериментальных пректов. Сотрудничество с музыкантами из “пограничных”и даже “чуждых” народной музыке (как джаз, например) жанров и стилей, стало приносить определенные плоды. Предвкушение грядущей смены вех, блаженства свободного музицирования, творчества без границ, окрыляло Славку. Он возрождался как художник, как бы вновь возвращаясь в этот мир. В блистающий мир красок и звуков.
Вдруг уйдя в мир теней. В мир безмолвия.

17 октября 2005 г.