пятница, 11 апреля 2008 г.

Жил достойно

Мой отец родился в 1918 году. Прожил 79 лет, семь из них проведя в лагерях, и более сорока лет отработав в угольной промышленности. Воспитал троих сыновей. Умер, не оставив за собой долгов. Только добрую память.
Друг народа
Казалось бы, что может быть проще, чем написать воспоминания о собственном отце? О человеке, чья изначальная, природная родственность мне, как и родственность матери, не нуждается в подтверждении. В наших жилах (и из наших жил, как говорил Юлиан Тувим) текла одна кровь... Мы с отцом были не просто хорошо знакомы, мы прожили с ним бок о бок 30 с лишним лет, причём, большую их часть – под одной крышей.
Дом №3 по улице Горького в Бородине всегда воспринимался мной именно как отчий дом. Я здесь родился, здесь прошли детство и юность. В дом отца и матери я неизменно возвращался после частых отъездов. Живу здесь и ныне, уже без родителей... В комнате, выходящей окном на юг, «большой», как мы её величали (16 квадратных метров, - шутка ли?), долгие годы ютилось всё наше семейство - пять душ. А до этого, если верить семейному преданию, до самого моего появления на свет, несколько лет вчетвером жили в комнате поменьше. Наша двухкомнатная квартира до середины 60-х годов была коммунальной, как и большинство других и в нашем доме, и во всех остальных, первых «каменных» многоквартирках Бородина. В большой комнате стояла моя детская кроватка. Годы спустя на этом же самом месте – гроб матери, потом – отца.
Разумеется, я многое помню. Но задавшись целью рассказать об отце (а значит одновременно и о близких ему людях, и о происходящих вокруг них событиях), вдруг столкнулся с задачей, показавшейся мне поначалу неразрешимой. Как раз о проблеме такого рода поведала в своей книге «Как знаю, как помню, как умею» сестра известного советского поэта Владимира Луговского Татьяна Луговская: «Писать-то вроде как и не о чем!» Да, прожита долгая жизнь, в которой несомненно что-то происходило, но выделить в ней нечто такое, что могло бы привлечь читательский интерес, увы, нечего... Ничего героического, ничего авантюрного. И романтизму, как говаривал один герой М. Зощенко, никакого.
Биографию моего отца остросюжетной, конечно, не назовёшь. Сказать же, что она была типичной для того времени, для тех обстоятельств, язык не поворачивается. Но с другой стороны, общность людских судеб, их неотрывная и зачастую драматическая связь со временем, тем более таким, какое «досталось» отцу и его современникам,«осчастливленным» коренными общественными переменами, войнами, революциями и массовыми репрессиями, - это то, что не обсуждается, считаясь непреложной истиной... Всё так. И условия существования и сами судьбы людские были схожими. Однако прожил отец, если воспользоваться определением Игоря Губермана, собственную, а не навязанную ему кем-то жизнь. И лиха хлебнул предостаточно, и радостей немало испытал, потому как радости эти к себе притягивал! Он был человеком, что называется, не без затей... Никогда не впадавшим в уныние, не прячущимся от жизни, как большинство ею битых. Наоборот, отец стремился сделать свою жизнь более «событийной», и не только, кстати, свою. У него это, надо сказать, неплохо получалось, за какое бы дело он не брался. За ремонт бесчисленных соседских швейных и стиральных машинок, изготовление телевизионных антенн или комнатных обогревателей-«козлов» для друзей-приятелей. Починку электропроводки в подъезде, когда в квартирах нашего дома отрубался свет, а монтёр не спешил к месту аварии... За игру в местном духовом оркестре. Наконец, просто за разговор по душам с горя запившими знакомцами и незнакомцами.
Многим отец запомнился как оптимист, несуетный, негромкий, но явственный, «заразительный». Его приятие жизни и умение распорядиться теми малыми благами, что она ему дарила, распространялось и на других людей, согревая чьи-то души.